Мамин опыт: я увезла детей в Монголию

Мамин опыт: как я рожала в Кении

Мамин опыт: я увезла детей в Монголию

– Ты вообще нормальная – рожать в Африке? – Более чем. Мои дети родятся на берегу океана. – Стася! Тебе 35! Кесарево! У тебя двойня! Какая Африка?

Мои дети, Тома и Юля, родились на чёрном континенте, в Кении, на берегу Индийского Океана. Шурик, их отец и мой муж, такое же дитя СССР, как и я. Восемнадцать лет назад мы познакомились в США, через пару лет поженились и ещё через пару лет уехали путешествовать.

Мы собирались всего полгода/год покататься по планете, а затем вернуться в Бостон к нормальной жизни, высокооплачиваемой работе и семейному очагу. Но мир оказался интересней, чем мы могли себе представить – и мы решили отложить возвращение. Сначала Южная Америка, потом Центральная, далее Африка.

Шли годы, и пока все наши друзья пополняли свои ряды малышней, мы пополняли штампами паспорта.

Время летит очень быстро, когда занимаешься любимым делом. Наши путешествия переросли в профессию, и мы решили на время остановиться в Кении и открыть там туристическую компанию “Дикая Африка”.

Сафари, дайвинг, дикие племена… В Кении классно отдыхать, но рожать? Даже прожив здесь к моменту беременности лет семь, я затруднялась согласиться доверить себя, а главное своих детей, полностью в руки местным врачам.

Плюсы и минусы родов в Кении

Мы решили оценить все плюсы и минусы объективно и без предрассудков: опыт, стоимость, комфорт и климат. Не вдаваясь во все детали (это очень длинная тема) мы быстро поняли, что для нас главное – это опыт и доступность ведущего беременность гинеколога и качество аппаратуры в больнице. Доктора нам посоветовали друзья.

Врач настолько понравился нам, что мы почти сразу решили — это наш вариант. Проверив оборудование в родильном отделении, мы решили, что будем рожать здесь. Что касается стоимости, оказалось наша процедура будет стоить примерно одинаково в любой из рассматриваемых нами локаций (США, Израиль, Кения) — около трёх тысяч долларов.

Чем глубже в беременность, тем больше я радовалась нашему решению.

С ужасом смотря на свои опухшие ноги, которые под конец не влезали даже в сланцы, страшно было представить, как приходилось бы натягивать на них зимние сапоги. Спасал только океан.

Я гуляла по пляжу по полтора часа в день, когда солнце уже не жарило, сидела в воде и наслаждалось хоть какой-то невесомостью — сразу переставала болеть спина.

Девчонки в животе не стеснялись — пережимали желудок и потягивались так, что трещали ребра.

Несколько раз меня пришлось госпитализировать – и каждый раз мой доктор отвечал с первого звонка, был рядом в любое время дня и ночи, всегда с улыбкой, добрым словом и полезным советом.

О плановых приёмах даже не говорю — несмотря на полный зал ожидания, он ни разу не поторопил нас, всегда отвечал детально на все вопросы.

Долгожданные роды

И вот настал день икс. Доктор был готов знакомить нас с дочками в феврале, на 34-ой неделе, но совместно мы все-таки договорились на 8-ое марта — ровно 36 недель беременности.

Я ввела в ступор администрацию частной больницы Момбаса, предоставив им документ под названием «родильный план» где указывалось, как именно я хочу, чтобы прошли роды.

Там было указанно всё — от того в какую руку ставить канюлю (в левую, чтобы правой можно было обнять ребёнка); что разрешаю, а что не позволяю делать с детьми сразу после родов и потом (мыть, давать препараты, увозить от меня); а главное, мне было очень важно чтобы муж был со мной на протяжении всего пути.

Как оказалось, последнее не разу не практиковалось у них при кесарево. Усугубило ситуацию и то, что пришлось признаться: при виде крови Шурик может потерять сознание — такое уже было. И снова наш выбор не подкачал — здесь тот, кто платит, действительно имеет право заказывать музыку.

Вечером, за день до операции, мы заселились в палату. Просторная, с балконом и видом на океан, частная палата скорее напоминала гостиничный номер. Никто не грубил и не выгонял друзей и родственников. В палате даже был диван и спальные принадлежности – для того, чтобы кто-то из них мог остаться со мной на ночь.

Утром мы направились в операционную, где, пока мужа переодевали, мне ставили эпидуралку. Её я боялась больше всего, но, увидев страх в моих глазах, одна из медсестёр подошла ко мне и предложила обнять её, чтобы принять максимально расслабленную позицию для введения препарата. Я даже ничего не почувствовала.

В операционной один из докторов поцеловал меня в лоб и повесил над мной видеокамеру GoPro – оказалось это был замаскированный муж.

За ним я заметила огромного громилу-медбрата, единственная функция которого явно была, если что, ловить бесчувственное тело мужа. К счастью, этот член медперсонала так и не понадобился, и вскоре, одну за другой, мы услышали наших двойняшек.

Каждую поднесли ко мне и дали поцеловать. Без спешки. С чувством. Эти моменты останутся со мной навсегда.

Хотите первыми читать наши материалы? Подписывайтесь на наш телеграм-канал

спасибо, ваш голос принят

Узнайте себя

Источник: https://DetStrana.ru/article/rody/obraz-zhizni/mamin-opyt-kak-ya-rozhala-v-kenii/

«Да, мой ребенок живет в ПНИ, но я его не бросала!» | Милосердие.ru

Мамин опыт: я увезла детей в Монголию

Отдать больного родственника в учреждение и полностью отказаться от него – не одно и то же — в этом легко убеждаешься, послушав истории людей. Они регулярно (иногда по нескольку раз в неделю) навещают своих родных в ДДИ и ПНИ, проводят с ними отпуск, пытаются следить за качеством их жизни, а главное – любят.

Все имена по просьбе моих собеседниц изменены. Их можно понять – если сочувствие к инвалидам уже становится правилом хорошего тона, то на родителей, вынужденных отправить своих детей в интернаты из-за тяжелых обстоятельств или просто «сломавшихся», сразу вешают ярлык «бросивших». При этом мало кто пойдет к соседям, в семье которых появился больной ребенок, и предложит регулярную помощь.

«Это вот та, которая уродку родила косоглазую»

Фото с сайта online47.ru

Наталья, по образованию педагог, работает агентом по недвижимости:

— Когда я была маленькая, жила у бабушки в деревне. Там была соседская девочка – все ее называли дурочкой. Кто-то из нас с ней играл, кто-то не играл. Я все думала про ее маму: «Надо же, как тете Гале не повезло». И еще я думала, что такого со мной никогда не может случиться.

Лет через пятнадцать я поступила в роддом – это было 7 ноября 7 ноября – все врачи отмечали «красный день календаря» и были пьяные. Это был 1986 год. Затолкали меня в предродовое отделение, я лежу одна, про меня забыли. Я родила дочь только 9 ноября.

Помню слова врача: «Да, загубили мы ее, загубили», потом ребенок не закричал, потом я потеряла сознание… Мне было 19 лет.

Утром меня разбудили и говорят: «Знаете, у вас родился такой тяжелый сложный ребеночек. Но вы еще молодая, еще родите».

Потом ребенка положили в больницу, семнадцать дней, пока дочка лежала в реанимации, я ездила каждый день и привозила молоко, мне было так важно знать, что моего ребенка кормят моим молоком.

После этого она поступила на отделение интенсивной терапии, и там уже мне можно было находиться с ней. Помню, иду мимо вахты, а все шепчутся: «Это вот та, которая уродку родила косоглазую».

Выписались мы из больницы, приехали в общежитие – мы с мужем были студентами. Дочке поставили диагноз ДЦП. Через месяц больница, потом операция… Моему мужу, так как он служил в Афганистане и был инвалидом 1-й группы, дали квартиру, куда мы переехали.

В 1994 году я родила сына, а в 1995 году мой муж погиб. И получилось, что в 28 лет я остаюсь с двумя детьми, одной 9 лет, другому годик.

Помогли прабабушка и бабушка.

Я отправила дочку в ту же деревню, где я родилась. Сама работала, ездила навещать дочку. Забирала ее в Петербург на лечение, снова отвозила в деревню. Потом прабабушка умерла, бабушка стала болеть, пришлось дочку оттуда забрать. Но здесь некуда ее было пристроить – никакие учреждения ее не брали.

Встал вопрос – что делать. И тогда я задумалась об интернате, стала искать подходящий, нашла один из лучших интернатов в городе, познакомилась с директором, с персоналом, мне там очень понравилось.

Но, конечно, хотя интеллект у Ани, моей дочери, и нарушенный, она все осознавала.

И я помню этот первый день, когда мы приехали в интернат, мне пришлось буквально выдирать ее из машины, он кричала: «Мамочка, я хочу быть с тобой!» Не могу этого забыть.

Каждый год 9 ноября я пишу ей письма и сохраняю их в тетрадке, каждый год оправдываюсь…

В интернат к ней я ездила два раза в неделю. А по достижении совершеннолетия моя дочь переехала в интернат для взрослых. Все мои знакомые знают, что я никогда свою дочь не бросала. Я никогда ее не стеснялась – мы вместе много где бывали.

Я ведь всегда не только раз или два раза в неделю навещала ее и навещаю, но и домой на выходные забираю, и в отпуск беру в разные поездки.

Бывало и так, что летом мы выезжали на дачу вместе с Аней и ее подругами из интерната. И я не чувствую ни своей ущербности, ни ее ущербности. Аня такая, какая есть. И я такая, какая есть.

К интернату Аня привыкла, даже иногда не хочет домой. Но прописала я ее к себе. И, конечно, понимаю, что ПНИ – это вариант плохой.

Если я найду ей новый коллектив, живущий в более приемлемых условиях, может быть, что-то изменится.

Когда я вижу мам, которым по 70 лет, то думаю, что у меня в запасе лет 20. Но вообще хотелось бы найти какой-то вариант в ближайшие лет пять – чтобы Аня жила не в интернате.

«Мне надо было работать, а сына никуда, кроме ДДИ не брали»

Фото с сайта online47.ru

Татьяна Сергеевна, бухгалтер, сейчас на пенсии:

— Мой сын заболел он в раннем детстве, когда ходил в ясли. Это была какая-то инфекция. После того, как он вернулся из больницы в ясли, мне там сказали: «Вы заметили, что у Саши остановилось развитие речи? Что он стал плохо понимать, когда к нему обращаются?» Отвечаю: «Да, заметила». Мы начали ходить по врачам, но никаких конкретных диагнозов они не ставили.

В итоге ему все-таки оформили инвалидность, положили в больницу на обследование. И вот в больнице врачи вынесли вердикт: «Необучаемый». И как раз на наше счастье в одном из ближайших пригородов открыли специализированный детский интернат, мы туда устроились на пятидневку.

Мне надо было работать, а специализированного учреждения в городе, куда я могла его отвезти утром и забрать вечером, не было, нигде его не брали. До 10 лет он был там, а потом мне удалось перевести его в интернат в черте города. Перевела я его – опять-таки на пятидневку – только потому, что в прежний интернат мне было далеко ездить. Но я брала его домой не только на выходные.

В детстве он часто болел, и в эти периоды мы с ним сидели дома – я брала больничный. До 18 лет Саша жил в этом интернате, а потом я забрала его домой на постоянное проживание.

А перед Новым 2009-м годом я поскользнулась на улице, пошла в травму, а там выяснилось, что у меня перелом со смещением и вывих локтевого сустава. Меня направили в больницу. Саша был дома.

Я позвонила женщине из нашей организации, которая жила неподалеку от нас, попросила ее зайти к нам домой, покормить Сашу и уложить его спать.

Она забрала Сашу на ночь к себе, сказала, что не смогла оставить его одного.

Саша два месяца со мной был дома, даже пытался как-то за мной ухаживать, к руке не цеплялся, только подойдет: «Ма, бо-бо?» и погладит.

Он мыл посуду, еще что-то по дому делал.

Сестра моя двоюродная приезжала из Сестрорецка, готовила нам еду. Подруги тоже приезжали, помогали, гуляли с Сашей. После того, как мне сняли гипс, выяснилось, что образовалась контрактура – рука разгибалась только на 30%. В Институте травматологии сказали, что нужна операция, то есть надо ложиться к ним в клинику. Было понятно, что это надолго.

И тогда я решила оформить Сашу в интернат для взрослых. Ему уже было 25 лет. И меня сразу же лишили опекунства. Ну, что сделаешь? Поплакала – и все. Сейчас навещаю Сашу регулярно, стараюсь брать домой на выходные.

«У моего брата шизофрения и мне было страшно»

Екатерина, по образованию архитектор, работает няней:

Моя семья из города Владимира. У моего брата лет в 17 начались проявления шизофрении. Мать какое-то время не хотела признавать, что он болен. Но кончилось все тем, что его на «Скорой» увезли в психиатрическую больницу, так как он стал буйный.

И потом он в течение следующих лет трех лежал не раз в больнице по несколько месяцев, ему подбирали терапию, дали инвалидность. Но лучше ему не стало, поведение его так и продолжало быть сильно нарушенным. У него оказалась такая форма шизофрении, когда нет ремиссии.

В чем выражаются нарушения его поведения? Например, он очень привязчивый – говорит какую-нибудь околесицу и требует, чтобы на эту его речь эмоционально откликались.

Если человек не готов вступать в такой эмоциональный диалог, брата это раздражает, он становится агрессивный.

Я уехала учиться в Санкт-Петербург. А мама 20 лет пыталась как-то с братом жить, лечить его. Но у него агрессия еще и именно на близких родственников, в первую очередь на того, кто с ним живет и его опекает. И я увидела, что мама уже не справляется с этой нагрузкой – тогда стала говорить ей, что его надо отправить в интернат, так как создается угроза жизни мамы.

Мы нашли в области небольшой интернат – в нем проживает около 60 подопечных. Сначала он это воспринял ужасно, просился домой.

Мать очень тяжело это все переживала, обвиняла себя, меня, у нее началась депрессия, от которой ей тоже пришлось лечиться.

Постепенно, с годами брат привык жить в интернате. Живет он там в достаточно хороших бытовых условиях – в комнате четыре человека, есть телевизор, холодильник. Ну и народу не так уж много, с соседями по комнате нормальные отношения.

Единственное – им не хватает еды. А навещать его каждую неделю и привозить дополнительные продукты мама не может потому, что интернат за городом, часто проделывать такой путь ей не по силам.

Так что она навещает его раз в месяц и еще забирает в отпуск. Раньше отпуск оплачивался – на две недели выделялись деньги на его содержание из его пенсии, а теперь сказали, что не будут. И нам приходится покупать на свои деньги даже лекарства.

Дееспособности брата лишили, опекуном его является интернат.

Половина квартиры, где живет мама, была в собственности брата, поэтому теперь получается, что наследник этой жилплощади – интернат. Мама хочет квартиру продать и переехать в Петербург, так как ей уже восьмой десяток, а из близких родственников у него только я.

Брата она тоже хочет перевести в какой-то интернат здесь, но как это осуществить, пока непонятно. Она, конечно, хочет, чтобы у него была какая-то перспектива жизни в более-менее нормальных бытовых условиях.

Я не смогу за ним ухаживать, если он будет жить дома, так как у меня дочка с аутизмом и легкой умственной отсталостью, ей недавно исполнилось 18 лет.

Конечно, я хочу помогать брату и не оставлю его, когда мама уйдет, но пока мы находимся в замкнутом круге. Дочь моя живет дома, в интернат отдавать ее я не хочу.

Кто же виноват?

Это только три истории из множества подобных. По словам моих собеседниц, подопечных, которых навещают родственники, в некоторых ПНИ едва ли не большинство. Кто-то из этих родственников свыкся с ситуацией, воспринимает ее как норму. А кто-то пытается создавать альтернативы ПНИ – проекты поддерживаемого проживания.

Многие родители инвалидов, с которыми я общался, говорят о том, что самым предпочтительным вариантом для их взрослых детей было бы сопровождаемое проживание в условиях, приближенных к обычным – либо социальная квартира, либо отдельный дом, рассчитанный на небольшое количество человек. Опыт такой уже есть, но он штучный – все существующие проекты созданы усилиями общественных организаций, ресурсы которых весьма ограничены.

Власти теперь говорят о реформе системы ПНИ, о так называемом «разукрупнении», на деле же строятся новые интернаты. Поддерживать альтернативные варианты государство не спешит.

Другое препятствие – закон об опекунстве. Близкие могли бы проявлять гораздо большую заботу о своих официально признанных недееспособными родственниках, проживающих в ПНИ, если бы не принятый еще в советские времена закон, по которому опекуном поступающего в учреждение на постоянное проживание недееспособного человека автоматически становится само это учреждение в лице его директора.

Комментирует юрист петербургской благотворительной организации «Перспективы» Анна Удьярова:

— К сожалению, пока действует старая норма: в случае поступления недееспособного человека в интернат обязанности опекуна исполняет учреждение (ч. 4 ст. 35 ГК РФ). Эта норма не предусматривает исключений, поэтому сейчас родственники недееспособного человека, «помещенного» в ПНИ, не могут оставаться его опекунами.

Но это не касается полустационарной формы. Также на практике родственники человека, находящегося на пятидневном пребывании в ПНИ, остаются его опекунами.

Законопроект, разработанный для изменения ситуации, в которой интернат одновременно является поставщиком услуг и опекуном – то есть обязан контролировать качество услуг, оказываемых недееспособным, был принять в Госдуме в первом чтении, но дальше ничего не происходит.

Двойное опекунство теоретически существует (ст. 10 ФЗ «Об опеке и попечительстве», но на практике я таких случаев не встречала. Поскольку решение о назначении второго опекуна остается на усмотрение органов опеки и попечительства, они могут в этом фактически без обоснований отказать. Так что пока  поддерживаются все условия для поиска виноватых вместо поиска решения проблемы.

Источник: https://www.miloserdie.ru/article/da-moj-rebenok-zhivet-v-pni-no-ya-ego-ne-brosala/

Потрясающая статья про ГВ в монголии

Мамин опыт: я увезла детей в Монголию
Первоисточник на английском тут: http://www.drmomma.org/2009/07/breastfeeding-in-land-of-genghis-khan.html
Перевод мой, местами корявый. Буду рада любым исправлениям.

В Монголии существует часто употребляемое высказывание что лучшие борцы получаются из тех, кого кормят грудью не меньше 6-ти лет серьёзное утверждение для страны где борьба является национальным спортом. Я переехала в Монголию когда моему первенцу было четыре месяца и жила там до его трёх лет.

 

 Воспитывая моего сыном в течении его первых лет в стране где отношение к грудному вскармливанию настолько разительно отличаются от преобладающих норм в Северной Америке, открыло мне глаза на совершенно иное видение того, как всё это может быть.

Монголы кормят грудью не только длительное время, но и делают это с большим энтузиазмом и с наименьшем стеснением из всех кого я когда либо встречала. В Монголии грудное молоко не только для маленьких детей, и это не только пища, и уж тем более не то, чего нужно стесняться. Это то, из чего был сделан Чингиз Хан.

 Как многие женщины готовящиеся стать мамами в первый раз, я не слишком задумывалась о кормлении грудью до рождения ребёнка. Но через несколько минут после появления на свет мой сын Кэлам взял грудь и последующие четыре года был не намерен её отпускать.

Мне повезло — кормление грудью давалось мне легко — трещины на сосках и раздутая грудь случались крайне редко. Но психологически, всё было не так просто. Как бы я не любила своего малыша и не ценила близость которую нам дарило грудное вскармливание, временами эмоции переполняли меня.

Я была не готова к тому насколько сильно я его любила и насколько сильно он нуждался во мне. “Не позволяй ему использовать тебя как соску” — предостерегала меня Канадская мед сестра когда Кэламу было все лишь несколько дней отроду и он висел на груди часами.

Но перебрав всевозможные причины для его плача – газы? мокрый подгузник? недостаток внимания? перевозбуждение? — в большенстве случаев всё заканчивалось тем, что я снова прикладывала его к груди. Я была не уверена правильно ли я поступала.

 Потом мы переехали из Канады в Монголию, где мой муж проводил исследования дикой природы. Там, малышей держат спеленованными в несколько слоёв тёплых одеял, перевязанных верёвкой, как почтовые бандероли, чтобы они не развалились в процессе пересылки.

Когда свёрток издаёт звук, в его рот тут же вставляется сосок. Грудничков не слишком часто меняют и никогда не отрыгивают. У малыша даже нет свободной руки чтобы схватить погремушку. И уж точно малышей не выкладывают на животик.

Малыши проводят спеленованными как минимум первые три месяца своей жизни, и на каждый писк им предлагают грудь.

 Это было необычно. В три месяца, Канадские младенцы уже принимают участия в общественных мероприятиях, даже плавают. Некоторый учатся успокаиваться самостоятельно.

Я считала, что у младенца может быть множество причин для плача, и что моей обязанностью являлось выявить причину и предложить подходящее решение проблемы.

Но в Монголии, хотя у малышей может быть множество причин для плача, решение всегда одно: грудное молоко. Я устроилась поудобнее на попе и последовала их примеру.

 В Канаде, кормление грудью всё ещё в какой-то степени подернуто пеленой таинственности. Но на самом деле, мы просто не слишком к нему привычны.

Кормление грудью обычно происходит дома, в группах мам с младенцами, иногда в кафе — мы редко видим кормление грудью на людях в общественных местах и уж тем более у нас нет сознательной памяти о том, как кормили грудью нас.

Этот интимный процесс матери и ребёнка встречается пониженным голосом и вежливо отведёнными глазами и рассматривается так же как и проявления близости парой на людях: не табу, но не совсем прилично и вежливо игнорируется.

И когда тихий ангельский новорожденный вырастает в активного бутуза настроенного уведомлять окружающий мир о своих намерениях, тогда эти глаза отводятся чуть быстрее и сосредоточенно, иногда под нахмуренными бровями.

 В Монголии, вместо того чтобы быть смещённой в “Только для матерей” сектор, кормление грудью на людях неизменно делало меня центром внимания.

Их универсальная практика кормления грудью в любом месте, в любое время, и теснота в которой живёт большинство монголов означают что практически каждый знаком с видом “работающей” груди.

Они были счастливы видеть что я следую их примеру (который конечно является правильным).

 Когда я кормила в парке, бабушки потчевали меня рассказами о дюжине детей вскормленных ими. Когда я кормила на заднем сидении такси, водители вскидывали вверх большой палец в зеркале заднего вида и уверяли меня что Кэлам непременно станет великим борцом.

Когда я шла по базару держа на руках моего кормящегося сына, продавцы освобождали для меня место у себя в ларьках и советовали ему кушать как следует. Вместо того чтобы отворачиваться, люди наклонялись и целовали Кэлама в щёчку. Если в ответ на внимание он отрывался, оголяю мою брызгающую молоком грудь, это не упускалось из виду.

Никто не глазел, никто не отворачивался – они только смеялись и вытирали молоко со своих носов.

 С четырёх месяцев Кэлама и до его трёх лет, куда бы я ни шла, раз за разом я слышала одно и тоже: “Кормление грудью самое наилучшее для вас и вашего малыша.” Это постоянное одобрение заставляло меня почувствовать что я делаю нечто важное, то что для всех имело значение — именно такая общественная поддержка необходима каждый новый матери.

 Ко второму году Кэлама я окончательно убедилась насколько полезным может быть кормление грудью.

Ничто не убаюкает ребёнка также быстро, также хорошо развеет скуку длительной поездки в машине, и так же скоро не погасит надвигающуюся бурю как немного тёплого маминого молока.

Это самая полезная подручная помощь в воспитании для ленивой матери, и к тому времени я считала что использую её по максимуму. Но Монголы ушли на шаг вперёд.

 Во время Монгольских зим, я провела много вечеров в юрте своей подруги Цецги, спасаясь от сурового холода снаружи. Очень поучительно было сравнить наши методы воспитания.

Всякий раз, когда между нашими двухлетками вспыхивала ссора из-за игрушек, моей первой реакцией было отвлечь Кэлама другой игрушкой в то же время пытаясь научить его делится. Это занимало много времени с примерно 50-процентным успехом.

В остальные 50 процентов, когда Кэлам не хотел уступать и его эмоции приближались к точке кипения, я брала его на руки и кормила.

 У Цецги был иной подход. При первых же признаках разногласия, она поднимала кофту и начинала с энтузиазмом трясти грудью подзывая “Иди сюда, малыш, смотри что у мамы есть для тебя!” Её сын поднимал глаза от игрушек к мишеням материнской груди и неизменно приближался.

 Успех? 100-процентный!

 Чтобы не отставать, я переняла эту стратегию. Так мы и сидели, две матери трясущие грудью как соревнующиеся стриптизёрши пытающиеся завлечь клиента. Если поблизости были бабушки и дедушки, то они тоже принимали участи в акте.

Бедные дети не знали куда смотреть — на обнадёживающую полноту материнской груди, или на увядшие бабушкины блинчики хвастающиеся своим многолетним опытом работы, или же странные холмики дедушкиной плоти которые он сжимал в грудной зависти.

При всём желании, я не могу себе представить подобную сцену на собрании La Leche League.

 В моём классе для будущих родителей в маленьком Канадском городке где родился Кэлам, введением в грудное вскармливание было видео, в котором спортивного вида Шведская мама кормила своего подросшего ребёнка катаясь на лыжах.

По нашей группе пошёл ропот: “Конечно, грудное вскармливание замечательно для младенцев, но когда они начинают ходить и разговаривать?..” И это было в значительной степени единодушный консенсусом.

Я сдержалась и оставила своё мнение при себе.

 Теперь была моя очередь удивляться, когда одна из моих новых монгольских друзей рассказала мне что она кормилась до 9-ти лет. У меня отвисла челюсть и я была настолько ошеломлена, что решила воспринимать это как шутку.

Учитывая что мой сын отлучился от груди вскоре после того как ему исполнилось четыре, мне немного стыдно своего упёртого нежелания верить.

Хотя 9 лет достаточно долго для грудного вскармливания даже по монгольским меркам, это не так уж необычно.

 Хотя это не всегда было легко в полной мере обсудить с монголами такое понятие как “само-отлучение” из-за языкового барьера, кормление “до срока” считалось нормой. Я никогда не встречала кормление тандемом, что удивительно, но так как интервалы между беременностями достаточно большие, большинство детей прекращало кормится между двумя и четырьмя годами.

 По данным UNICEF, к 2005 году, в Монголии 82 процента детей в возрасте от 12 до 15 месяцев кормили грудью, и 65 процентов продолжали кормится в возрасте от 20 до 23 месяцев. Последнего ребенка мать продолжала кормить пока кормился, как в примере с девяти-леткой, и если верить народной мудрости, именно поэтому Монголия известна своими борцами.

 Пока трёхлетний Кэлам кормился с энтузиазмом новорожденного и я задумывалась о том, каким образом произойдёт отлучение, мне было очень любопытно понять что толкает монгольских детей к само-отлучению. Некоторые матери говорили что ребёнок попросту терял интерес.

Другие отмечали что давление со стороны сверстников играло роль.

(Я слышала как Монгольские подростки дразнились “Ты наверное хочешь к маме на сисю?” так же как Канадские дети дразнят друг друга “плаксой”) Всё чаще рабочие обязательства способствуют более раннему отлучению, чем это произошло бы в противном случае; дети часто проводят лето в деревне в то время как мама остаётся в городе работать, и в течении столь продолжительного разделения у матери пропадает молоко. Моя подруга Буана которой на сегодняшний день 20, объяснила откуда у неё кормительный опыт достойный золотой медали: “Я выросла в юрте в глубинке в сельской местности. Моя мама всегда говорила мне кушать её молоко как следует, так как это полезно для меня. Я была уверена что поступаю как любой другой девятилетний ребёнок. Я перестала кормится когда пошла в школу.” Она посмотрела на меня с озорным блеском в глазах. “Но я до сих пор иногда люблю попить его.”

 Для меня, отлучение от груди — событие чётко определённое во времени. Я всегда ожидала что в какой-то момент количество кормлений уменьшится и будет сокращаться до тех пор пока не сойдут на нет. Моё молоко закончится и всё. Бар закрыт.

 В Монголии всё происходит не так. Обсуждая кормление грудью со своей подругой Нарой, я спросила её в каком возрасте её дочь, которой на тот момент было 6, отлучилась от груди. “В четыре,” ответила она. “Мне было грустно, но она больше не хотела есть грудь.

” Потом Нара рассказала мне, что неделю назад, когда её дочка вернулась после долгого прибывания в деревне у бабушки с дедушкой, она захотела приложится к груди и Нара разрешила. “Видимо она очень соскучилась по мне,” сказала Нара, “и это было приятно.

Конечно, у меня уже не было молоко, но ей это не мешало.”

 Но если “отлучение” подразумевает не употребление грудного молока вообще, то Монголы никогда по настоящему не отлучены от груди — и это поразила меня в грудном вскармливании в Монголии больше всего.

Если у женщины грудь переполнена молоком а ребёнка под рукой нет, то она просто поспрашивает своих домашних любого возраста и пола, не хотят ли они надпить.

Часто, женщина сцеживает миску молока для мужа в качестве лакомства или просто оставляет в холодильнике для всеобщего пользования.

 Хотя мы все пробовали на вкус наше собственное молоко или давали попробовать своим партнёрам, или даже добавляли немного в кофе при необходимости, не так ли?, я не думаю что многие из нас часто пьют грудное молоко. Но все Монголы которых я когда либо спрашивала говорили мне что им нравится грудное молоко.

Ценность грудного молока так широко известна, настолько прочно укоренилась в их культуре, что это не считается чем-то только для младенцев.

Грудное молоко часто используется по медицинским показаниям, предлагается пожилым людям как лекарство от всех болезней, используется при лечении глазных инфекций, а также (как сообщают) для отбеливания белка глаз и для затемнения коричневой радужки. 

 Но чаще всего Монголы пьют грудное молоко потому что оно нравится им на вкус. Моя западная подруга которая сцеживалась на работе и оставляла бутылку со сцеженным молоком в общественном холодильнике, однажды обнаружила что бутылка наполовину пуста. Ей было смешно. “Только в Монголии я могу подозревать своих коллег в том что они выпили моё грудное молоко!”

 Опыт жизни в другой культуре позволяет переоценивать свою. Я не знаю как бы мне кормилось моего сына в первые годы его жизни в Канаде.

Лавина положительных отзывов о грудном вскармливании полученных в Монголии и монгольское искреннее принятие кормления грудью в общественных местах просто поразили меня, и позволили мне растить моего ребёнка так, как мне казалось естественным.

Но в придачу ко всем небольшим различиям между нашими нормами грудного вскармливания, как например как долго и как часто, у меня создалось впечатление, что наши стили воспитания разнятся намного больше.

 В Северной Америке мы настолько ценим самостоятельность что это проявляется во всём что мы делаем. Все разговоры сводятся к тому что ваш ребёнок ест на данный момент и сколько раз в день он всё ещё ест грудь. Даже если это не вы задаёте подобные вопросы, их воздействия трудно избежать.

Сейчас в продаже так много вещей которые предназначены для того чтобы ваш малыш мог сам себя развлечь и меньше нуждался в вас, что посыл очень очевиден. Но в Монголии, грудное вскармливание не приравнивается к зависимости, и отлучение не является финишной полосой.

Они уверены в том что их дети вырастут, более того, средне статистический 5-летний Монгол намного более самостоятелен чем его западный сверстник, вскормленный ли грудью или нет. Отлучать от груди не спешат.

 Самый ценный урок который я вынесла растя сына в Монголии было то, что я поняла что существует миллион разных способов делать одни и те же вещи, и что я могу выбирать любой.

Пока я кормила сына грудью, я сталкивалась с различными спорными вопросами, подхватывала и избавлялась от различных идей и практик в поисках моего собственного стиля. Я рада что я кормила грудью Кэлама столько сколько я его кормила — четыре года.

Я думаю что грудное вскармливание самое наилучшее для моего сына и что оно оставило неизгладимый отпечаток на его личности и наших с ним отношениях.

И когда он выиграет олимпийское золото в борьбе, я ожидаю от него благодарности.

orange_sky_bird

Два варианта.
Ан и Анан.

Запись опубликована Профессиональная муза. You can comment here or there.

Источник: https://orange-sky-bird.livejournal.com/820029.html

Рождение ребенка
Добавить комментарий